Белый (belyi_mitia) wrote,
Белый
belyi_mitia

Categories:

Белоглазов Леонид - "Танец Осы. Записки артиллериста"...

Рига


Помнится, было это в октябре 1944 года.

С вечера нашу часть подвели к Риге. Мы остановились в лесу и готовились с утра открыть по ней огонь. Переночевали в мелколесье, на месте траншей «наших отцов», то есть траншей образца 1914 года. Они уже поросли травой, но были ясно видны.

Утром без боя мы вошли в Ригу. Был ясный солнечный день. Всё население высыпало на улицу. Нам вручали букеты цветов. Выносили воду в вёдрах и предлагали умыться. Угощали вином. Приглашали к себе в гости. И все спрашивали:

– Где «Катюша? Где «Катюша»?..

Рига – портовый город. Всю её немцы опутали колючей проволокой и концентрационными лагерями. Особым гонениям подвергались евреи. Нам говорили, что во всей Риге осталась всего одна еврейка. Мы показали её моему фронтовому другу Доде – Давиду Абрамовичу Бурдану. Их встреча была более чем как родных. Они целовали и ласкали друг друга со слезами на глазах.



Данциг


Пал Кенигсберг. Наши пушки стояли у какого-то большого красного здания на кладбище. Помню один впечатляющий памятник: воин на коне с опущенным копьём спускается с горы в преисподнюю – могила неизвестного солдата…

Потом наступила очередь Данцига. Этот город был сильно укреплён. Наше командование бросило клич: «В городе – водка и бабы. Возьмём Данциг!» По рукам тогда ходили листовки Ильи Эренбурга: «Мы не будем думать, мы не будем щадить. Мы будем убивать. За нашу замученную Родину – убивать, убивать и убивать!..» Или (автора не знаю): «Если офицеру стыдно – отвернись, а солдату не мешай – солдатская душа знает, что делать!..»

Дело в том, что в армии во время войны не так уж мало было уголовного элемента. Судимость, как правило, заменяли фронтом. Даже расстрел заменялся штрафной ротой. Солдаты же имели очень низкое образование – 2-4, много 7 классов. И подобные призывы, и посулы подстрекали к всеобщему разгулу, а со стороны отдельных личностей – к садизму и зверствам. К тому же, это была молодёжь в среднем до 30-35 лет.

Среди своих солдат я не наблюдал особых аморальных поползновений в сторону бессмысленных убийств, мародёрства, садизма и насилий. Если солдат брал у немца часы или перочинный нож, это не считалось чем-то нехорошим. Я сам носил сапоги с убитого немца.

Но были в нашем дивизионе такие люди, как Морозов – любимец комдива Мечетнера, тот же Могильный, которые совершали самые настоящие зверства, то есть насиловали, убивали, грабили. Оправданием у всех служило одно: немцы у нас бесчинствовали – мы должны им отомстить!

К тому же, наверно, все боевые части видели десятки наших сожжённых сёл, виселицы с повешенными на площадях, много лагерей для военнопленных со рвами, в которые сваливали трупы наших и поливали их известью. Видели останки людей со связанными за спиной руками и отпиленными циркулярной пилой головами. Каждый из нас пережил ужасы 1941-1942 гг. К тому же к мести призывали плакаты, такие как «Папа, убей немца!»

Сейчас трудно даже представить себе то жестокое время, когда жизнь человеческая ничего не стоила, особенно жизнь молодой женщины. Когда брали немецкий город, творилось нечто невообразимое. Немцам не было пощады. Никто не разбирал, виновен ты или нет. Страдали все поголовно. Некоторые стрелялись сами.


Лекштрисс


У Данцига есть предместье Лекштрисс. Вот здесь-то и произошёл целый ряд памятных для меня событий.


Кто-то из нас натолкнулся на блиндаж. Крикнул, и мы все собрались у него. Блиндаж располагался в густом ельнике на склоне горы. Метрах в 25-30 под ним проходила просёлочная дорога, но об этом я узнал позднее. Не помню точно, но, кажется, мы все там заснули. Проснулся от шёпота:

– Немцы...

Мы прижались к земляному полу блиндажа и выглядывали в дверь. Положение было безвыходное. На дороге находилось до роты немцев, развернувшись в нашу сторону строем по четыре человека. Впереди стоял офицер и смотрел на двери блиндажа. Вот он поднял руку и поманил нас пальцами, как манят маленьких детей. Я скомандовал ребятам, чтобы легли в проходе и прикрыли меня автоматами, а сам вышел. Каково же было моё удивление, когда немецкий офицер отдал мне честь и сказал по-русски:

– Плен.

Тут только я заметил, что немецкие солдаты совершенно безоружны, а в руке офицера – белая листовка-пропуск. Такие пропуска с предложением добровольной сдачи в плен сбрасывались с наших самолётов. Наличие такой листовки при сдаче в плен в какой-то степени всё-таки гарантировало жизнь. Из укрытия вышли мои солдаты, и мы показали немцам дорогу в тыл. Немец сказал:

– Danke, – и организованно повёл своих солдат в плен.

Для них война уже закончилась, если, конечно, какой-нибудь дурак не пустит по ним автоматную очередь, – тем более, что шли они без сопровождающего.

Мы вошли в Лекштрисс. Здания горели. Все улицы простреливались из пулемётов. Продвигаться можно было только короткими перебежками от подъезда к подъезду.
Где-то в полдень немцы остановили нас сильным огнём. Мы все спустились по крутой каменной лестнице в подвал.

Там, на собранных толстых чемоданах, сидела семья старика-немца. Видимо, они не сумели эвакуироваться. Семья состояла из старика с седой бородкой, мужчины лет чуть больше тридцати, двух молодых женщин и внучки лет 15-16. Внучка была очень хорошенькая. Они всё время пытались уйти из подвала. Но достаточно было им только показаться на улице, как они сразу бы погибли.

Солдаты мои лежали на полу на каком-то тряпье. В дверях подъезда был выставлен часовой. Я, как мог, разговаривал со стариком. Он оказался архитектором. Общаться приходилось только при помощи жестов, поскольку мои познания в немецком языке ничего не стоили. Молодые женщины всё порывались угостить меня лимонадом. Но нам много говорили про коварство врага, а немок этих я считал своим кровным врагом и не пил, опасаясь, что в лимонаде может быть яд.

Начало смеркаться. Вдруг на лестнице показались наши разведчики из разведвзвода дивизиона во главе с Морозовым (часовой их пропустил).

– Эй, старший лейтенант, отдай нам этих немцев, – крикнул он.

– Иди отсюда!

– Сам не е… и другим не даёшь – лежишь, как собака на сене. Дай хоть вон ту молоденькую.

– Валяйте в другой подвал, а этих не троньте! – я взялся за пистолет. Ребята мои зашевелились и потянулись к автоматам.

– Мы уйдём. Но ты, старшой, учти… – он не договорил, что же я должен учесть, и вышел.

Уже стемнело, когда прибежал посыльный и вызвал меня вперёд. Я помню, как мы шли мимо банка. Банк горел с треском. На полу в нём валялись кучи рейхсмарок. Пламя охватывало все стены. Вызов оказался бессмысленным – было темно, и мы повернули назад.

В подвале за столом уже сидел какой-то лейтенант, а его солдаты мародёрствовали – отнимали у женщин их драгоценности (серьги, часы, браслеты) и складывали на стол лейтенанту. Я уже знал, что последует дальше: сейчас они отберут всё ценное, мужиков пристрелят, женщин изнасилуют и тоже пристрелят. И уйдут.

– Что здесь происходит?!. – крикнул я и схватился за пистолет.

Я был старше чином и к тому же носил усы. Да и было нас больше. Мои ребята с автоматами стояли на лестнице. Лейтенант стушевался и попытался что-то объяснить.

– Всё возвратить немедля!

Немцы, увидев в моём лице защитника, стали робко подходить к столу и забирать свои ценности. Лейтенант же, во избежание неприятностей, ретировался вместе со своими солдатами. Потом немцы от всей души благодарили меня. Из всех их благодарностей я понимал только слова «gut», «mutter», «fater». Они предлагали мне часы, браслеты, кольца, но я в тот момент разыгрывал из себя эдакого рыцаря-спасителя и, конечно, ничего не брал. Да и куда брать-то было?.. Жизнь моя в то время каждую минуту висела на волоске.

К тому же, как тогда, так и до конца своих дней, я был и останусь «бессребренником». У меня и сейчас, в 62 года, нет ни автомобиля, ни дачи, ни сада. Меня тяготит нагромождение совершенно ненужных, но красивых вещей в моём доме, которые накупила жена. Но это уже отвлечение от темы.

Под утро меня снова вызвали вперёд. Мы пошли к кирхе на площади. К счастью, этот выход снова оказался ненужным. Данциг был взят, но оставались береговые форты. Взять их с ходу у наших не было сил – бои сильно измотали наши части. Так форты и оставили в руках немцев и пошли на Грауденц. Когда мы уже засветло шли по улице мимо «нашего» дома, я предложил:

– Давай зайдём, посмотрим…

Ребята начали надо мной подшучивать, что вот, мол, наш старший лейтенант влюбился в красивую немочку. Действительно, такой красоты девушек я не встречал. И надо же было уродиться такому чуду!..

Мы вошли в дом. На лестнице головами книзу лежали старик и мужчина. Их бесформенные головы запеклись от крови. Видно, они пытались бежать, но получили по очереди из автомата в затылок. В ближнем отсеке подвала лежали рядом две женщины, которые пытались угощать меня лимонадом. Подолы их были завязаны узлом на голове. Между раздвинутых ног загнаны бутылки. Всё вокруг было пропитано запёкшейся кровью.

Мы сунулись в большой отсек. Все кожаные чемоданы были выпотрошены. На полу валялись груды разного белья – простыней, наволочек, каких-то платков, женских комбинаций, мужских костюмов и т. п. Но красивенькой немочки нигде не было. Посоветовавшись, мы решили, что всё это – дело рук Морозова, его почерк. И что немочку он увёл в подвал другого дома. Я послал ребят проверить подвалы и верхние этажи соседних и нашего домов.

Вскоре вернулся радист Чиньков. Он доложил, что в нашем доме нашёл только сумасшедшего немца. Тот сидел за шкафом в углу и, похоже, пытался застрелиться, но рука дрогнула, и пуля прошла висок по касательной. Он сидел на корточках весь в крови, смотрел выкатившимися глазами и только мычал.

Другой солдат доложил, что немки нигде нет, но он принёс целый ящик маленьких баночек сгущённого молока. Вскоре появились и все остальные. Нам очень хотелось есть. Мы всю ночь не спали и были как пьяные. Никакой другой еды, кроме сгущёнки, не было. Что делать – стали пить её. Дважды протыкали ножом донышко с одной стороны, запрокидывали голову и пили.

Я шагнул через ворох какого-то тряпья и бумаг, взял баночку, проткнул её, запрокинул голову и начал пить. Допил молоко и бросил её на пол. Тут я заметил что-то в ворохе бумаг, куда угодила банка. Нагнувшись, я увидел чёрные волосы. Я быстро разгрёб ворох.

Там лежала немочка. Конечно же, её изнасиловали. И наверняка не один Морозов. После чего застрелили. Вокруг её головы расплылись мозги. Они напомнили мне только что выпитое сгущённое молоко, и меня вырвало.


Пархим


По окончании войны нас сразу же отвели из Эркнера в Пархим. Город стоит на весьма живописном озере с единственным островом посередине. На другой стороне вроде бы был какой-то замок. Возможно, озеро было искусственное: уж больно оно было правильной, округлой формы.

Помню, как мы катались по нему на байдарках, разыгрывая морской бой, и таранили друг друга, стараясь перевернуть. Наши офицеры постарше сразу же обзавелись «жёнами» – немками. Даже младшие офицеры имели своих немок и рассказывали про них такие сальности, что и поверить трудно.

Мой старший товарищ из Новосибирска Вася Дубовицкий – человек безусловно честный и очень простой – пригласил меня сходить к русским эмигрантам. Поневоле я стал свидетелем одной истории, сыгравшей в жизни Васи и Эльзы большую роль.
Эмигрантами оказались старик и старуха. Он, по-видимому, старый белый офицер, эмигрировавший в Германию в период революции. Теперь он был занят переводами различной документации с немецкого языка на русский.

Их обоих никто не трогал. Жили они по-стариковски тихо, занимая комнатку на верхнем этаже чистенького домика типа коттеджа, на спокойной улочке.
Вася попросил старушку подыскать ему женщину, у которой он мог бы купить хорошие золотые часы. Старушка обещала с кем-то переговорить и назначила срок. Когда спустя день или два мы пришли под вечер, старушка угостила нас чаем и попросила подождать.

Раздался лёгкий стук в дверь, и вошла женщина – стройная, высокая, с густыми чёрными волосами, очень красивая. Старушка показала на Васю и вышла.
Женщина стала разворачивать часы, но Вася остановил её руку. Он сказал ей по-немецки, смысл был таков:

– Мне не нужны Ваши часы. Мне нужны Вы. Я буду кормить Вас и Вашего kinder.

Женщина покраснела и опустила голову. Купля-продажа состоялась.
Дело, начавшееся у них с чисто «собачьей» случки, быстро переросло в любовь и взаимную привязанность. Эльза совсем не говорила по-русски. Она жила с сыном 3-4 лет на втором этаже старого дома на берегу канала. До войны Эльза была замужем, но муж её, офицер вермахта, погиб где-то у нас под Псковом.

Иногда я бывал у них вместе с Васей. Причём Вася приглашал меня не бескорыстно – он выманивал у меня офицерский паёк (печенье и конфеты) для Эльзы и её малыша. Мне довелось быть свидетелем очень нежной заботы об Эльзе со стороны Васи.

Как-то на острове посреди озера отмечалась годовщина организации нашей бригады. Был приглашён немецкий духовой оркестр. Все прекрасно сервированные столы – вплоть до хрустальных блюд и ваз – были усыпаны чайными розами и туей.
На банкет приехал командующий артиллерией генерал-полковник Воронов и командующий 4-м артиллерийским корпусом генерал-лейтенант Ржанович. Это был тот самый Ржанович, который отобрал меня в 5-м запасном полку. Тогда он был полковником и командовал 1197-м артполком под Киришами.

Интересна его судьба. Говорили, что в январе 1943 г. его вызвал к себе Сталин и направил под Сталинград. Там он лично поднимал солдат в атаку на Мамаев курган.
Ржанович ещё до войны был влюблён в жену нашего командира 121-й бригады полковника Соловьёва – приятную рыжеватую женщину. И Соловьёв, и Ржанович вроде бы учились в одной академии.

Погиб Ржанович уже после войны в Польше – во время переезда в машине его застрелили националисты-бандеровцы. Это был великолепный командир, и я ему обязан многим, а может быть, своей судьбой и жизнью.


***

…Когда все расселись за столом, Вася спросил меня:

– А это что за каша?

Перед нами стояла хрустальная ваза с паюсной икрой.

– Это икра. До войны она стоила 101 рубль, очень дорогое блюдо, – ответил я.

Вася вынул ложку из-за голенища сапога, придвинул поближе вазу с икрой и действительно, прямо как на кашу, приналёг на неё.

Было шумно, все уже сильно опьянели, тосты кричали вразброд. Под конец вечера Вася взял большое блюдо, подошёл к столу, за которым сидели генералы, и прямо у них перед носом накрыл этим блюдом красивый торт. Затем он взял торт, зажатый между двумя блюдами, подмышку, словно портфель, и сказал мне, пошатываясь:

– Пошёл к Эльзе. Она будет рада…

Вася был малограмотным лейтенантом, до войны служил срочную. Конечно, Эльза была ему не пара. Она была образованной.
Tags: аудиокниги
Subscribe

  • «Дорогие товарищи» (2020)...

    Новочеркасская трагедия 1962 года. Расстрел демонстрантов. Тяжёлый фильм. Сильно проникся. Онлайн не смог найти в приличном качестве. Всё, что в сети…

  • Гальего Рубен Давид Гонсалес - "Я сижу на берегу"...

    Первую книгу Рубена Гальего "Белое на чёрном" прослушал в далёком 2011-м. Заглядывал здесь у себя в теги "аудиокниги" и наткнулся на неё. Полез на…

  • (no subject)

    Как стойкому интроверту, мне присуща любовь к переписке. Именно этот способ общения я всегда предпочту разговору по телефону (скайпу, мессенджеру и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments