April 15th, 2021

с любимой Элочкой

Степнова Марина - "Женщины Лазаря"...

В девяносто первом году Ольга бросила его, как бросают в урну липкую обертку от доеденного мороженого,
и удрала с заезжим уланом — не то следуя ветреному велению своего литературного имени, не то действительно
поддавшись обаянию нездешнего варяга, щедрого, щеголеватого красавца с пышными офицерскими усами,
вечно присыпанными красным перцем кстати рассказанного и всегда похабного анекдотца.


Пока жена упаковывала чемоданы (улан деликатно ждал у подъезда в невнятно бурчащем такси), быстро переступая
красивыми ловкими ногами пытающиеся спастись вещи, Лужбин молча сидел в углу на неизвестно откуда приблудившейся
табуретке, изумленно разглядывая свои трясущиеся руки.


Удар, который он пропустил, оказался такой анестезирующей силы, что Лужбин не испытывал даже боли —
только тихое, граничащее с безумием недоумение.
Как будто коридор, по которому он уверенно шел, чтобы получить заслуженную награду на алой подушке и всеобщий гул
радостного одобрения, внезапно закончился безмолвной площадью, в центре которой торчала черная, словно обугленная,
виселица да маялся со скуки не проспавшийся после вчерашнего палач в грязноватом, скучном, предрассветном балахоне.


Когда взвизгнула последняя молния на последней сумке, Лужбин все еще пытался понять, что сделал не так,
в чем провинился, где совершил жуткую ошибку, которая заставила жену вот так, мимоходом, выдрать из жизни пять лет
их счастливого — ну счастливого же! — абсолютно счастливого брака.


Ольга попробовала сорвать с насиженного места собственное прошлое, с трудом вместившееся в три разновеликие
спортивные сумки и один неприлично раздутый чемодан, не смогла и метнула в Лужбина сердитую пепельно-зеленую молнию —
помоги же, растяпа!
Он послушно встал, вынес из квартиры вещи, аккуратно устроил на лестничной площадке. Обернулся.


— Дальше я сама, — милостиво разрешила Ольга, запахиваясь, застегиваясь, заматывая вокруг шеи ярко-красный длиннющий
шарф — в апреле в Энске холодно, у нее всегда было слабое горло, и весной и осенью она мучилась от бесконечных ангин,
и сонный Лужбин по ночам приносил ей попить разлохмаченный клюквенный морс, она бормотала что-то хриплым горячим
шепотом и засыпала снова, прижавшись к нему всем телом, огненная от жара, влажная, невозможно желанная. Невозможно.


— Оля, — сказал он и сам испугался, услышав свой собственный голос. — Оля, почему?

Collapse )